Научные труды и Публикации
А.А. Кокошин о теоретических аспектах взаимоотношений политики и идеологии
«В современных мирополитических исследованиях вопросы соотношения политики и идеологии (идеологии как таковой и политической идеологии) рассмотрены явно недостаточно; более того, в отечественной общественно-политической мысли часто происходит смешение этих двух сфер, что представляется неверным»[1].
«В идеологии выражаются мировоззрения, ценности, экономические интересы политических элит, различных политических партий, движений и т. п., в том числе выступающих в качестве субъектов политики, а также мирополитических процессов. Идеология может включать в себя различные политические символы, социальные или политические утопии и мифы»[2].
«Что касается политической идеологии, то, выражая интересы отстаивающих ее сил, она прежде всего функционализируется и строится для достижения конкретных политических целей. Одной из важных является мобилизационная функция: политическая идеология способствует объединению и консолидации социальных групп и индивидуумов вокруг определенных идей и лозунгов и многом задает направленность их политической деятельности»[3].
«Необходимо различать формализованную идеологию и неформализованную. Формализованная идеология фиксируется в определенных «догматах веры» (прежде всего в программах и уставных документах партии в государствах с однопартийной системой «де-факто» или «де-юре»)»[4].
«Наличие формализованной идеологии было бесспорным в КПСС и в целом в СССР. Ее фиксировали программы партии, решения партийных съездов, пленумов ЦК КПСС, выступления Генерального секретаря ЦК партии и ряда других высших партийных руководителей»[5].
«Формализованная идеология наличествовала и наличествует у коммунистической партии Китая. Она находит свое отражение в решениях съездов КПК, выступлениях партийно-государственного руководства КНР. С приходом к власти Ху Цзиньтао ряд авторитетных российских специалистов отмечают явный рост активности идеологической работы в КПК. В эту официальную идеологию причудливым образом вплетен целый ряд положений конфуцианства»[6].
«В числе средств пропаганды определенной идеологии традиционно большую роль играет искусство; с 1920-х годов первое место в этом отношении занимает кинематограф. В США, где формализованная идеология традиционно более размыта, именно в продукции голливудских киностудий просматриваются многие черты доминирующей в этой стране идеологии (в частности, направленной на формирование устойчивого патриотического чувства, уверенности в безграничных возможностях инициативной личности и чувства общеамериканского национального единства, независящего этнической или расовой принадлежности гражданина страны или принадлежности его к тем или иным слоям общества»[7].
«Неформализованная идеология (часто полуосознанная как политическим классом, так и, тем более, обществом в целом) – это устойчиво существующие в массовом сознании, формируемые поколениями, часто интуитивные, слабо структурированные взгляды на мир, в том числе в виде определенных социально-политических стереотипов, даже социально-политических инстинктов и мифов. Особенностью неформализованной идеологии можно считать наличие в ней противоречивых элементов (а во многих случаях, с точки зрения логики и рационального подхода, – прямо исключающих друг друга)»[8].
«Политические мифы – порядок их формирования, их воздействие на общественное сознание и поведение масс (особенно в условиях конфликтных и кризисных ситуаций) – в последние несколько десятилетий стали предметом многих исследований в области социальной и политической психологии, а также политологии. Вербальный носитель мифа – мифологема – принадлежит к ключевым знакам политического дискурса. Будучи специально разработан и внедрен в общественное сознание, миф вполне способен превратиться в операционный инструмент практической политики для достижения той или иной политической цели (в том числе для построения определенного семантического ряда)»[9].
«Но вот что интересно отметить. Политики являются творцами мифов и одновременно – субъектами воздействия мифов, созданных как и до них, так и в период их становления и активной деятельности. Политик может стать «жертвой» мифов (одного из важнейших инструментов политики и идеологии), созданных для обслуживания его деятельности, для решения его целей и задач»[10].
«С учетом наличия в идеологии двух указанных компонентов – формализованного, формирующегося на рациональной, в том числе на научной основе, и неформализованного – вряд ли можно сводить идеологию, как уже отмечалось, к эмоциональному началу (как об этом писал Э. Фромм). Тем не менее эмоциональный, иррациональный и, соответственно, трудно поддающийся учету компонент идеологии, как правило, весьма значителен. Как показывают многие современные исследования, иррациональное в суждениях и действиях человека формируется прежде всего в результате работы подсознания, которая проходит стихийно, во многом по еще не познанным закономерностям»[11].
«Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология, носить более операционный характер. Соответственно, более операционный характер имеют и политические идеи, конгломерат которых и может формировать политическую идеологию»[12].
«Вряд ли можно столь однозначно говорить о том, что идеология определяет цели политики; но она, безусловно, оказывает серьезное влияние на цели последней. Однако целеполагание в политике, в том числе в мирополитической сфере, в те или иные конкретные исторические моменты часто совершается без какого-либо четкого увязывания этого процесса с доминирующими идеологическими установками»[13].
«Можно говорить о высокой степени идеологизированности политики или о некоторой дистанцированности между политикой и идеологией (в профессиональной политической среде чрезмерная идеологизированность того или иного политика считается, как правило, его недостатком, а в ряде случаев и опасным свойством).
Обоснованным является мнение о том, что при гиперидеологизации политики политические лидеры не в состоянии адекватно воспринимать происходящие в обществе изменения и эффективно решать жизненно важные проблемы. Это наглядно проявилось в деятельности многих советских руководителей»[14].
«Идеология может оказывать влияние на выбор средств реализации политики; опять же глубина, масштабы влияния идеологии на определение средств (и методов) политики во многом зависят от степени идеологизации политики. В частности, это касается и степени упования на использование военной силы, на то, как оно обосновывается, в том числе с моральной точки зрения.
Изучение и учет различий между идеологией и наукой, политикой и наукой, а также пропорций в треугольнике «наука – идеология – политика» также важны для плодотворного политологического анализа»[15].
«Идеологизированная внешняя политика может предполагать и высокую степень идеологизации военной стратегии. Тем самым деформируются оптимальные взаимоотношения по линии «политика – военная стратегия». Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться практически напрямую, минуя политику (и вопреки ей)»[16].
[1] Кокошин А.А. Политика как общественный феномен. Формы и виды политики, ее акторы, взаимоотношения с идеологией, военной стратегией и разведкой. Издание третье, исправленное и дополненное. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. С. 84.
[2] Там же.
[3] Там же.
[4] Там же. С. 85.
[5] Там же.
[6] Там же. С. 85–86.
[7] Там же. С. 86.
[8] Там же.
[9] Там же. С. 87.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] Там же. С. 87–88.
[13] Там же. С. 88.
[14] Там же.
[15] Там же. С. 88–89.
[16] Там же. С. 89
Академик РАН, РАРАН и АВН А.А. Кокошин о взаимодействии идеологии, политики и военной стратегии
«История знает немало примеров сильнейшего влияния идеологии на политику, продолжением которой явилась война. Известны случаи и почти непосредственного воздействия идеологии на военную стратегию, которая, как уже отмечалось выше, должна находиться в подчинении у политики. Идеологическое воздействие нередко недоучитывалось теми, кто должен был бы оценивать всю совокупность факторов, оказывающих влияние на принятие военно-стратегических решений.
Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология. Последняя в общественном сознании основана преимущественно на формируемых поколениями слабо структурированных, полуинтуитивных представлениях об окружающем мире и о самих себе, а также находится под воздействием целенаправленных усилий пропаганды.
Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться напрямую, минуя политику (и вопреки политике). Например, идеологические постулаты ВКП(б) накануне Великой Отечественной войны привели к таким уставным положениям для Красной Армии, в которых делалась ставка исключительно на наступательную военную стратегию (оборона допускалась только в оперативном и тактическом масштабах). А требования политики вынуждали И.В. Сталина не начинать превентивную войну против Германии.
«Раздрай» между идеологией и политикой, выразившийся в идеологизированной военной стратегии, привел к тому, что даже концептуально ни Вооруженные силы, ни высшее военное командование, ни государственное (партийное) руководство СССР накануне 22 июня 1941 г. не были толком готовы, о чем уже говорилось выше в этой книге, ни к стратегическим наступательным действиям (превентивная война), ни к долговременной или даже к кратковременной стратегической обороне»[1].
[1] Кокошин А.А. Вопросы прикладной теории войны. Второе издание. М.: ВШЭ, 2019. С. 140–141.
Академик РАН А.А.Кокошин об особенностях развития техносферы
Техносфера является не только набором инструментов, благодаря которым люди решают те или иные экономические, социальные и военные задачи, но и нередко проявляет себя как саморазвивающаяся среда.
Высказываются небезосновательные предположения о том, что техносфера начинает не просто все сильнее влиять на социум и на наш биологический вид, но и диктует им свои условия.
Возможно, исследование закономерностей техноэволюции было бы плодотворным в сопоставлении с биоэволюцией, с учетом тех попыток, которые предпринял на этом направлении в свое время Станислав Лем в своей «Сумме технологии».
Масштабное и все более ускоряющееся развитие техносферы делает в конечном итоге геополитические и геоэкономические процессы еще более сложными, труднодоступными для оперативного осмысления и оптимального управления.
Академик РАН А.А. Кокошин о публичных политиках, технократах и бюрократии
«Технократию следует рассматривать в современных условиях прежде всего как общественно-политический, социокультурный и социоэкономический феномен, а не как идеологию или какое-то политическое движение, как это имело место в прошлом. Неправомерно говорить о том, что технократы должны играть доминирующую роль в системе экономической, а тем более политической власти, как это, например, постулировали некоторые идеологи технократии на Западе в 1920–1930-е годы. Но технократия не должна находиться и на глухой периферии принятия решений в области промышленно-экономического развития, обеспечения здоровья нации, по вопросам обороны, в решении крупных экологических проблем и др.»[1].
«Мировой опыт показывает, что технократы могут входить в состав правительств, парламентов, играя важную роль в рационализации и оптимизации процессов принятия решений. И вообще, каких-то непреодолимых барьеров между публичными политиками и технократами, между чиновниками (бюрократами) и технократами нет. История знает немало случаев, когда технократы становились публичными политиками или частью высшей бюрократии. Были и случаи, когда публичные политики «вливались в ряды» технократов»[2].
«Технократия требует к себе социологического отношения, аналогичного отмеченному выше веберовскому подходу к бюрократии; к сожалению, веберовское понимание бюрократии, в свою очередь, далеко еще не укоренилось в нашем общественном сознании, в том числе в сознании нашего «политического класса» и работников СМИ. Вспомним, что Макс Вебер, один из отцов-основателей современной социологии и политологии, в своей теории государства определил концепцию бюрократии как наиболее действенного механизма социального управления. И альтернативы бюрократии (в сочетании с системой политической демократии, с эффективным парламентом и сильными, самоорганизующимися политическими партиями, контролирующими, корректирующими бюрократию) на обозримую перспективу нет. Вопрос только в том, какого качества эта бюрократия должна и может быть в нашей стране»[3].
«К технократам можно отнести ученых-естественников и часть обществоведов, оперирующих наиболее структурированными знаниями в области социологии, психологии, экономической науки, политологии, которые так или иначе участвуют в подготовке и принятии решений по крупным вопросам экономического и социального развития страны, по вопросам обеспечения обороноспособности, госбезопасности страны; руководителей научно-исследовательских институтов; руководителей компаний, производящих наукоемкую продукцию»[4].
«Одним из основных инструментов мышления технократов служит использование системного подхода, принятие в явной и неявной форме теории больших систем. Этот подход, отработанный изначально применительно к сложным техническим и человеко-машинным системам, в полной мере (разумеется с рядом поправок и оговорок) может быть применен и к общественным явлениям»[5].
«Значительному числу публичных политиков часто нужен краткосрочный «пиар-эффект», который может не совпадать с необходимым содержательным результатом. Технократ же, как правило, может руководствоваться более долгосрочными взглядами на ту или иную проблему, внося одновременно системную логику в принятие решений – политических, экономических и по социальным вопросам. В силу этого немаловажную роль в современном развитом обществе, в современной экономике призваны играть технократы с таким общественно-научным «бэкграундом», которые способны обеспечивать долговременное (долгосрочное) планирование и проектирование, программирование, компенсируя «заточенность» подавляющего большинства политиков, предпринимателей, менеджеров на ситуативный подход к принятию решений. Мировой и отечественный опыт убедительно показал, что патриотическая технократия, руководствующаяся национальными интересами, может успешно противостоять как либеральному фундаментализму, так и социальному популизму»[6].
[1] Кокошин А.А. Политика как общественный феномен. Формы и виды политики, ее акторы, взаимоотношения с идеологией, военной стратегией и разведкой. Издание третье, исправленное и дополненное. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. С. 95.
[2] Там же. С. 102.
[3] Там же. С. 102–103.
[4] Там же. С. 98–99.
[5] Там же. С. 99.
[6] Там же. С. 99.
А.А. Кокошин о теоретических аспектах взаимоотношений политики и идеологии
«В современных мирополитических исследованиях вопросы соотношения политики и идеологии (идеологии как таковой и политической идеологии) рассмотрены явно недостаточно; более того, в отечественной общественно-политической мысли часто происходит смешение этих двух сфер, что представляется неверным»[1].
«В идеологии выражаются мировоззрения, ценности, экономические интересы политических элит, различных политических партий, движений и т. п., в том числе выступающих в качестве субъектов политики, а также мирополитических процессов. Идеология может включать в себя различные политические символы, социальные или политические утопии и мифы»[2].
«Что касается политической идеологии, то, выражая интересы отстаивающих ее сил, она прежде всего функционализируется и строится для достижения конкретных политических целей. Одной из важных является мобилизационная функция: политическая идеология способствует объединению и консолидации социальных групп и индивидуумов вокруг определенных идей и лозунгов и многом задает направленность их политической деятельности»[3].
«Необходимо различать формализованную идеологию и неформализованную. Формализованная идеология фиксируется в определенных «догматах веры» (прежде всего в программах и уставных документах партии в государствах с однопартийной системой «де-факто» или «де-юре»)»[4].
«Наличие формализованной идеологии было бесспорным в КПСС и в целом в СССР. Ее фиксировали программы партии, решения партийных съездов, пленумов ЦК КПСС, выступления Генерального секретаря ЦК партии и ряда других высших партийных руководителей»[5].
«Формализованная идеология наличествовала и наличествует у коммунистической партии Китая. Она находит свое отражение в решениях съездов КПК, выступлениях партийно-государственного руководства КНР. С приходом к власти Ху Цзиньтао ряд авторитетных российских специалистов отмечают явный рост активности идеологической работы в КПК. В эту официальную идеологию причудливым образом вплетен целый ряд положений конфуцианства»[6].
«В числе средств пропаганды определенной идеологии традиционно большую роль играет искусство; с 1920-х годов первое место в этом отношении занимает кинематограф. В США, где формализованная идеология традиционно более размыта, именно в продукции голливудских киностудий просматриваются многие черты доминирующей в этой стране идеологии (в частности, направленной на формирование устойчивого патриотического чувства, уверенности в безграничных возможностях инициативной личности и чувства общеамериканского национального единства, независящего этнической или расовой принадлежности гражданина страны или принадлежности его к тем или иным слоям общества»[7].
«Неформализованная идеология (часто полуосознанная как политическим классом, так и, тем более, обществом в целом) – это устойчиво существующие в массовом сознании, формируемые поколениями, часто интуитивные, слабо структурированные взгляды на мир, в том числе в виде определенных социально-политических стереотипов, даже социально-политических инстинктов и мифов. Особенностью неформализованной идеологии можно считать наличие в ней противоречивых элементов (а во многих случаях, с точки зрения логики и рационального подхода, – прямо исключающих друг друга)»[8].
«Политические мифы – порядок их формирования, их воздействие на общественное сознание и поведение масс (особенно в условиях конфликтных и кризисных ситуаций) – в последние несколько десятилетий стали предметом многих исследований в области социальной и политической психологии, а также политологии. Вербальный носитель мифа – мифологема – принадлежит к ключевым знакам политического дискурса. Будучи специально разработан и внедрен в общественное сознание, миф вполне способен превратиться в операционный инструмент практической политики для достижения той или иной политической цели (в том числе для построения определенного семантического ряда)»[9].
«Но вот что интересно отметить. Политики являются творцами мифов и одновременно – субъектами воздействия мифов, созданных как и до них, так и в период их становления и активной деятельности. Политик может стать «жертвой» мифов (одного из важнейших инструментов политики и идеологии), созданных для обслуживания его деятельности, для решения его целей и задач»[10].
«С учетом наличия в идеологии двух указанных компонентов – формализованного, формирующегося на рациональной, в том числе на научной основе, и неформализованного – вряд ли можно сводить идеологию, как уже отмечалось, к эмоциональному началу (как об этом писал Э. Фромм). Тем не менее эмоциональный, иррациональный и, соответственно, трудно поддающийся учету компонент идеологии, как правило, весьма значителен. Как показывают многие современные исследования, иррациональное в суждениях и действиях человека формируется прежде всего в результате работы подсознания, которая проходит стихийно, во многом по еще не познанным закономерностям»[11].
«Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология, носить более операционный характер. Соответственно, более операционный характер имеют и политические идеи, конгломерат которых и может формировать политическую идеологию»[12].
«Вряд ли можно столь однозначно говорить о том, что идеология определяет цели политики; но она, безусловно, оказывает серьезное влияние на цели последней. Однако целеполагание в политике, в том числе в мирополитической сфере, в те или иные конкретные исторические моменты часто совершается без какого-либо четкого увязывания этого процесса с доминирующими идеологическими установками»[13].
«Можно говорить о высокой степени идеологизированности политики или о некоторой дистанцированности между политикой и идеологией (в профессиональной политической среде чрезмерная идеологизированность того или иного политика считается, как правило, его недостатком, а в ряде случаев и опасным свойством).
Обоснованным является мнение о том, что при гиперидеологизации политики политические лидеры не в состоянии адекватно воспринимать происходящие в обществе изменения и эффективно решать жизненно важные проблемы. Это наглядно проявилось в деятельности многих советских руководителей»[14].
«Идеология может оказывать влияние на выбор средств реализации политики; опять же глубина, масштабы влияния идеологии на определение средств (и методов) политики во многом зависят от степени идеологизации политики. В частности, это касается и степени упования на использование военной силы, на то, как оно обосновывается, в том числе с моральной точки зрения.
Изучение и учет различий между идеологией и наукой, политикой и наукой, а также пропорций в треугольнике «наука – идеология – политика» также важны для плодотворного политологического анализа»[15].
«Идеологизированная внешняя политика может предполагать и высокую степень идеологизации военной стратегии. Тем самым деформируются оптимальные взаимоотношения по линии «политика – военная стратегия». Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться практически напрямую, минуя политику (и вопреки ей)»[16].
[1] Кокошин А.А. Политика как общественный феномен. Формы и виды политики, ее акторы, взаимоотношения с идеологией, военной стратегией и разведкой. Издание третье, исправленное и дополненное. М.: ЛИБРОКОМ, 2010. С. 84.
[2] Там же.
[3] Там же.
[4] Там же. С. 85.
[5] Там же.
[6] Там же. С. 85–86.
[7] Там же. С. 86.
[8] Там же.
[9] Там же. С. 87.
[10] Там же.
[11] Там же.
[12] Там же. С. 87–88.
[13] Там же. С. 88.
[14] Там же.
[15] Там же. С. 88–89.
[16] Там же. С. 89
