Научные труды и Публикации

Академик РАН А.А. Кокошин о публичных политиках, технократах и бюрократии

«Технократию следует рассматривать в современных условиях прежде всего как общественно-политический, социокультур­ный и социоэкономический феномен, а не как идеологию или какое-то политическое движение, как это имело место в про­шлом. Неправомерно говорить о том, что технократы должны играть доминирующую роль в системе экономической, а тем более политической власти, как это, например, постулирова­ли некоторые идеологи технократии на Западе в 1920–1930-е годы. Но технократия не должна находиться и на глухой пери­ферии принятия решений в области промышленно-экономического развития, обеспечения здоровья нации, по вопросам обороны, в решении крупных экологических проблем и др.»[1].

«Мировой опыт показывает, что технократы могут входить в состав правительств, парламентов, играя важную роль в ра­ционализации и оптимизации процессов принятия решений. И вообще, каких-то непреодолимых барьеров между публич­ными политиками и технократами, между чиновниками (бю­рократами) и технократами нет. История знает немало слу­чаев, когда технократы становились публичными политиками или частью высшей бюрократии. Были и случаи, когда публичные политики «вливались в ряды» технократов»[2].

«Технократия требует к себе социологического отноше­ния, аналогичного отмеченному выше веберовскому подходу к бюрократии; к сожалению, веберовское понимание бюрократии, в свою очередь, далеко еще не укоренилось в нашем общественном сознании, в том числе в сознании нашего «политического класса» и работников СМИ. Вспомним, что Макс Вебер, один из отцов-основателей современной социологии и политологии, в своей теории государства определил кон­цепцию бюрократии как наиболее действенного механизма социального управления. И альтернативы бюрократии (в со­четании с системой политической демократии, с эффективным парламентом и сильными, самоорганизующимися политическими партиями, контролирующими, корректирующими бюрократию) на обозримую перспективу нет. Вопрос только в том, какого качества эта бюрократия должна и может быть в нашей стране»[3].

«К технократам можно отнести ученых-естественников и часть обществоведов, оперирующих наиболее структурированными знаниями в области социологии, психологии, экономической науки, политологии, которые так или иначе участвуют в подготовке и принятии решений по крупным вопросам экономического и социального развития страны, по вопросам обеспечения обороноспособности, госбезопасности страны; руководителей научно-исследовательских институтов; руководителей компаний, производящих наукоемкую продукцию»[4].

«Одним из основных инструментов мышления тех­нократов служит использование системного подхода, приня­тие в явной и неявной форме теории больших систем. Этот подход, отработанный изначально применительно к сложным техническим и человеко-машинным системам, в полной мере (разумеется с рядом поправок и оговорок) может быть приме­нен и к общественным явлениям»[5].

«Значительному числу публичных политиков часто нужен краткосрочный «пиар-эффект», который может не совпадать с необходимым содержательным результатом. Технократ же, как правило, может руководствоваться более долгосрочными взглядами на ту или иную проблему, внося одновременно си­стемную логику в принятие решений – политических, эконо­мических и по социальным вопросам. В силу этого немаловаж­ную роль в современном развитом обществе, в современной экономике призваны играть технократы с таким обществен­но-научным «бэкграундом», которые способны обеспечивать долговременное (долгосрочное) планирование и проектирование, программирование, компенсируя «заточенность» подавляющего большинства политиков, предпринимателей, менеджеров на ситуативный подход к принятию решений. Ми­ровой и отечественный опыт убедительно показал, что патриотическая технократия, руководствующаяся национальными интересами, может успешно противостоять как либеральному фундаментализму, так и социальному популизму»[6].

А.А. Кокошин о теоретических аспектах взаимоотношений политики и идеологии

«В современных мирополитических исследованиях вопросы соотношения политики и идеологии (идеологии как таковой и политической идеологии) рассмотрены явно недостаточно; более того, в отечественной общественно-политической мысли часто происходит смешение этих двух сфер, что представляется неверным»[1].

«В идеологии выражаются мировоззрения, ценности, экономические интересы политических элит, различных политических партий, движений и т. п., в том числе выступающих в качестве субъектов политики, а также мирополитических процессов. Идеология может включать в себя различные политические символы, социальные или политические утопии и мифы»[2].

«Что касается политической идеологии, то, выражая интересы отстаивающих ее сил, она прежде всего функционализируется и строится для достижения конкретных политических целей. Одной из важных является мобилизационная функция: политическая идеология способствует объединению и консолидации социальных групп и индивидуумов вокруг определенных идей и лозунгов и многом задает направленность их политической деятельности»[3].

«Необходимо различать формализованную идеологию и неформализованную. Формализованная идеология фиксируется в определенных «догматах веры» (прежде всего в программах и уставных документах партии в государствах с однопартийной системой «де-факто» или «де-юре»)»[4].

«Наличие формализованной идеологии было бесспорным в КПСС и в целом в СССР. Ее фиксировали программы партии, решения партийных съездов, пленумов ЦК КПСС, выступления Генерального секретаря ЦК партии и ряда других высших партийных руководителей»[5].

«Формализованная идеология наличествовала и наличествует у коммунистической партии Китая. Она находит свое отражение в решениях съездов КПК, выступлениях партийно-государственного руководства КНР. С приходом к власти Ху Цзиньтао ряд авторитетных российских специалистов отмечают явный рост активности идеологической работы в КПК. В эту официальную идеологию причудливым образом вплетен целый ряд положений конфуцианства»[6].

«В числе средств пропаганды определенной идеологии традиционно большую роль играет искусство; с 1920-х годов первое место в этом отношении занимает кинематограф. В США, где формализованная идеология традиционно более размыта, именно в продукции голливудских киностудий просматриваются многие черты доминирующей в этой стране идеологии (в частности, направленной на формирование устойчивого патриотического чувства, уверенности в безграничных возможностях инициативной личности и чувства общеамериканского национального единства, независящего этнической или расовой принадлежности гражданина страны или принадлежности его к тем или иным слоям общества»[7].

«Неформализованная идеология (часто полуосознанная как политическим классом, так и, тем более, обществом в целом) – это устойчиво существующие в массовом сознании, формируемые поколениями, часто интуитивные, слабо структурированные взгляды на мир, в том числе в виде определенных социально-политических стереотипов, даже социально-политических инстинктов и мифов. Особенностью неформализованной идеологии можно считать наличие в ней противоречивых элементов (а во многих случаях, с точки зрения логики и рационального подхода, – прямо исключающих друг друга)»[8].

«Политические мифы – порядок их формирования, их воздействие на общественное сознание и поведение масс (особенно в условиях конфликтных и кризисных ситуаций) – в последние несколько десятилетий стали предметом многих исследований в области социальной и политической психологии, а также политологии. Вербальный носитель мифа – мифологема – принадлежит к ключевым знакам политического дискурса. Будучи специально разработан и внедрен в общественное сознание, миф вполне способен превратиться в операционный инструмент практической политики для достижения той или иной политической цели (в том числе для построения определенного семантического ряда)»[9].

«Но вот что интересно отметить. Политики являются творцами мифов и одновременно – субъектами воздействия мифов, созданных как и до них, так и в период их становления и активной деятельности. Политик может стать «жертвой» мифов (одного из важнейших инструментов политики и идеологии), созданных для обслуживания его деятельности, для решения его целей и задач»[10].

«С учетом наличия в идеологии двух указанных компонентов – формализованного, формирующегося на рациональной, в том числе на научной основе, и неформализованного – вряд ли можно сводить идеологию, как уже отмечалось, к эмоциональному началу (как об этом писал Э. Фромм). Тем не менее эмоциональный, иррациональный и, соответственно, трудно поддающийся учету компонент идеологии, как правило, весьма значителен. Как показывают многие современные исследования, иррациональное в суждениях и действиях человека формируется прежде всего в результате работы подсознания, которая проходит стихийно, во многом по еще не познанным закономерностям»[11].

«Политика более подвижна, менее инерционна, чем идеология. Она более адаптивна к обстоятельствам. Она в принципе должна быть более рациональной, прагматичной, нежели идеология, носить более операционный характер. Соответственно, более операционный характер имеют и политические идеи, конгломерат которых и может формировать политическую идеологию»[12].

«Вряд ли можно столь однозначно говорить о том, что идеология определяет цели политики; но она, безусловно, оказывает серьезное влияние на цели последней. Однако целеполагание в политике, в том числе в мирополитической сфере, в те или иные конкретные исторические моменты часто совершается без какого-либо четкого увязывания этого процесса с доминирующими идеологическими установками»[13].

«Можно говорить о высокой степени идеологизированности политики или о некоторой дистанцированности между политикой и идеологией (в профессиональной политической среде чрезмерная идеологизированность того или иного политика считается, как правило, его недостатком, а в ряде случаев и опасным свойством).

Обоснованным является мнение о том, что при гиперидеологизации политики политические лидеры не в состоянии адекватно воспринимать происходящие в обществе изменения и эффективно решать жизненно важные проблемы. Это наглядно проявилось в деятельности многих советских руководителей»[14].

«Идеология может оказывать влияние на выбор средств реализации политики; опять же глубина, масштабы влияния идеологии на определение средств (и методов) политики во многом зависят от степени идеологизации политики. В частности, это касается и степени упования на использование военной силы, на то, как оно обосновывается, в том числе с моральной точки зрения.

Изучение и учет различий между идеологией и наукой, политикой и наукой, а также пропорций в треугольнике «наука – идеология – политика» также важны для плодотворного политологического анализа»[15].

«Идеологизированная внешняя политика может предполагать и высокую степень идеологизации военной стратегии. Тем самым деформируются оптимальные взаимоотношения по линии «политика – военная стратегия». Вмешательство идеологии в военную стратегию может осуществляться практически напрямую, минуя политику (и вопреки ей)»[16].

Академик РАН А.А.Кокошин об особенностях развития техносферы

Техносфера является не только набором инструментов, благодаря которым люди решают те или иные экономические, социальные и военные задачи, но и нередко проявляет себя как саморазвивающаяся среда.

Высказываются небезосновательные предположения о том, что техносфера начинает не просто все сильнее влиять на социум и на наш биологический вид, но и диктует им свои условия.

Возможно, исследование закономерностей техноэволюции было бы плодотворным в сопоставлении с биоэволюцией, с учетом тех попыток, которые предпринял на этом направлении в свое время Станислав Лем в своей «Сумме технологии».

Масштабное и все более ускоряющееся развитие техносферы делает в конечном итоге геополитические и геоэкономические процессы еще более сложными, труднодоступными для оперативного осмысления и оптимального управления.

А.А. Кокошин. О системе "предъядерного сдерживания" в оборонной политике России (в 2003 г.)

В России в последнее десятилетие ядерному оружию оправданно придавалась возрастающая оборонная и политическая роль...

Альтернативы ядерному сдерживанию в системе международных отношений нет, однако к нему нельзя относиться как к чему-то неизменному, данному. В этой сфере происходят динамичные изменения, которые необходимо не просто учитывать, но и осуществлять нам самим, опираясь на собственный и зарубежный опыт, на новейшие тенденции в развитии военного дела, в средствах ведения вооруженной борьбы.
Одной из важнейших тенденций 90-х годов, нашедших отражение в нынешней военной доктрине России, является фактически "понижение порога" при применении ядерного оружия в случае крупной военной угрозы России, ее жизненно важным интересам. В утвержденных Президентом Б.Н. Ельциным в марте 1999 г. "Основных положениях политики Российской Федерации в области ядерного сдерживания" отмечалось, что применение ядерного оружия допускается только в качестве крайней меры пресечения критических угроз национальной безопасности России и ее союзников, когда все иные меры не смогли этой угрозы устранить. При этом ядерное оружие может быть применено в случае вторжения на ее территорию или другого нападения на Российскую Федерацию, нападения на союзников России или на государство, с которым она имеет обязательства в отношении взаимной безопасности (без оговорок, с применением или без применения ядерного оружия). То есть спектр ситуаций, когда может быть применено ядерное оружие, выглядит ядерной политике СССР, провозгласившего (вслед за КНР) политику неприменения первым ядерного оружия.

Понижение "ядерного порога" в российской военной доктрине обусловлено во многом слабостью сил общего назначения России в условиях нарастания военно-политической неопределенности в мире, явного увеличения роли военной составляющей национальной безопасности.

Многие специалисты и политические деятели обоснованно подвергают сомнению однозначность "понижения ядерного порога". Отмечается, что в результате этого все менее убедительной может быть угроза применения ядерных средств, пусть даже сугубо выборочным порядком, не по реальным целям, а где-нибудь в пустыне, лишь для "демонстрации решимости" к его применению и т.п.

Проблема убедительности (кредитоспособности) сдерживания при понижении "ядерного порога" как во взаимоотношениях с ядерными, так и безъядерными государствами с направленностью сдерживания по "всем азимутам" требует рассмотрения и других дополнительных мер по повышению убедительности сдерживания и соответственно его эффективности.
Такие возможности лежат в том числе в сфере развития и возможного применения высокоточного дальнобойного оружия различных видов и типов с обычными боеприпасами, включая повышенной мощности, с использованием, прежде всего в качестве платформ как подводных, так и надводных боевых кораблей, а также бомбардировочной авиации большой дальности ( в наземном компоненте мы ограничены условиями Договора по РСМД).

Еще в начале 1980-х г. ряд отечественных и зарубежных специалистов отмечали, что обычные боеприпасы благодаря одновременному повышению точности и мощности приближаются к ядерному оружию малой мощности. С повышением точности наведения, которая постоянно возрастает в последние 15-20 лет, возможности боеприпасов в обычном снаряжении для поражения широкого спектра военных и экономических целей еще больше увеличиваются. При этом применение обычных боеприпасов даже самой большой мощности не сопровождается эффектами, которые неизбежно присутствуют при использовании любых видов ядерных боеприпасов, даже "миии-ньюков" (проникающая радиация, радиоактивное заражение почвы, воды и др.).

Убедительная угроза применения высокоточного дальнобойного носителя с боезарядом в обычном оснащении могла бы стать основой системы "предъядерного сдерживания", дополняющей систему ядерного сдерживания. Потенциальный агрессор должен при этом иметь в виду, что он может рассчитывать на нанесение удара не только по его силам и средствам, непосредственно развернутым и задействованным против России, но и по ряду других объектов.

Использование такого оружия должно быть "обставлено" соответствующим образом политически, как акт "последнего предупреждения" в ходе военных действий перед селективным применением сравнительно маломощных ядерных боеприпасов. Это должно быть концептуально оформлено в военной доктрине России и в оперативных документах Генерального штаба и соответствующих видов Вооруженных сил РФ.
При применении такого оружия речь должна идти прежде всего об объектах высокой стоимости, имея в виду не столько денежное исчисление, сколько ценность для обеспечения национальной безопасности и ведения боевых действий. К таким объектам, в частности, относятся наземные центры радиоэлектронной разведки, крупные корабли аналогичного назначения, узлы связи, управления. Такие объекты, как правило, сравнительно удалены от густонаселенных районов, и их поражение не повлечет за собой многочисленные жертвы, как прямые, так и "сопутствующие".
На более высоких стадиях эскалации, но все еще в рамках "предъядерной" стадии, речь могла бы идти и об аналогичных объектах гражданской инфраструктуры, сравнительно удаленных от крупных городских агломераций в целях минимизации потерь для мирного населения, но нанесения агрессору ощутимого экономического ущерба (например, электростанции, обеспечивающие энергией мегаполисы).
Научно-технический уровень нашей страны вполне позволяет иметь такого рода средства "предъядерного сдерживания" и развивать их в соответствующем направлении.
Следует отметить, что роль обычных вооружений в общей системе средств сдерживания пересматривается сейчас и в США. В соответствии с новой ядерной доктриной, о содержании которой стало известно в начале 2002 г. после направления в конгресс соответствующего доклада Пентагона, провозглашено создание "новой триады": "старая триада" (межконтинентальные баллистические ракеты, атомные подводные лодки с баллистическими ракетами и тяжелые бомбардировщики с бомбами, крылатыми ракетами и аэробаллистическими ракетами) вместе с высокоточным обычным оружием образуют "наступательную составляющую", ПРО - "оборонительную", а третьим элементом станет инфраструктура, обеспечивающая боевые действия. Все три элемента новой триады "завязываются" информационно - разведывательными средствами.
Система "предъядерного сдерживания" в еще большей мере, чем система ядерного сдерживания, зависит от развития соответствующей информационной инфраструктуры - средств разведки, целеуказания, навигации (включая космическую навигацию). Значительная часть этой инфраструктуры - это средства двойного назначения, которые необходимо развивать соответствующим образом. Задаче обеспечения "предъядерного сдерживания" может служить российская система космической навигации "Глонасс", создание которой удалось завершить в сложнейших условиях в середине 1990-х г. Аналогичной системой обладают лишь США - "Навстар" (Джи-Пи-Эс); при этом по ряду технических характеристик система "Глонасс" превосходит американскую Джи-Пи-Эс. В этом плане полностью оправданным является воссоздание в качестве самостоятельного рода войск военно-космических сил России и восстановление группировки спутников системы "Глонасс".

Ядерное сдерживание при всей его значимости - это не панацея в обеспечении национальной безопасности России. За счет него невозможно (и даже опасно) пытаться парировать, нейтрализовать весь спектр военно-политических угроз безопасности нашей страны. Чрезмерное упование на ядерное сдерживание в политике национальной безопасности России вредно и даже опасно. Ядерной мощью можно лишь частично компенсировать слабость в экономических и политических сферах, в силах общего назначения. Так что в числе прочих мер ядерное сдерживание должно быть дополнено эффективным "предъядерным сдерживанием".

Как писал в начале XX в. российский историк и идеолог развития военно-морского флота П.И. Белавенец, постоянная "готовность нападений на территорию врага удержит его от нападения на наши земли". Этот неоправданно забытый автор справедливо подчеркивал, что эта истина верна была всегда и будет верна, пока будет существовать война и войска как на суше, так и на море.

(из книги А.А. Кокошина "ЯДЕРНЫЕ КОНФЛИКТЫ В XXI ВЕКЕ (типы, формы, возможные участники)" - М.: "Медиа-Пресс", 2003, с.87-91)

https://viperson.ru/articles/a-a-kokoshin-o-sisteme-pred-yadernogo-sderzhivaniya-v-oboronnoy-politike-rossii